Political experiments, divisive narratives: How Brexit jolted memories of Soviet collapse

(Russian)

This blog was originally published on the Huffington Post.

The morning after the UK referendum, on 24 June, I woke up feeling a strong sense of déjà-vu: that I had seen and gone through it all before, around the time of the collapse of the USSR back in 1991.

For over 20 years now it has been fashionable to proclaim how terrible life was under the Soviet Union - and the further away it gets, the greater the number of myths supporting that narrative. Yet no situation can be completely bad, or good, for that matter.

I grew up in our expansive family home in an idyllic, popular spa town, at the foothills of the Caucasus - what was then the South Ossetian Autonomous Region, within the Georgian Soviet Socialist Republic, one of the 15 republics comprising the USSR.

Everyone was guaranteed social security. At 14, when I was admitted to hospital with advanced tonsillitis, I was put in a separate ward and fed four hot meals a day. The ward was cleaned twice daily and a formidable looking matron would turn up unannounced to carry out spot inspections, running cotton wool along the lino and examining it by the window through her thick glasses.

We could leave our doors either unlocked or with the key under the mat, in complete security. In the twenty-five years prior to the collapse of the Soviet Union, according to official statistics, there had been no murders committed in South Ossetia, with its 97,000 multi-ethnic population and large numbers of tourists.

Education was of high quality and free of charge. We were multi-lingual in Ossetian, Russian and Georgian, but also knew bits of Hebrew picked up from our neighbours’ children, and Armenian, Turkish and Greek expressions and songs. There was a strong sense of community, everyone knew everyone else. As children, we always looked forward to our neighbours’ national holidays and celebrated them together. We had the highest percentage of mixed marriages in the USSR.

I was sixteen when I first learnt the meaning of ‘xenophobia’ and ‘ethnic discrimination’. Like most girls of my age I had a number of young suitors, none of whom I entertained. One was a likeable, plump lad who used to drive his father’s flashy Volga. One day his mother let it be known using the local grapevine - as effective as today’s Facebook - that the family did not approve of their only son having anything to do with me. She softened her censure by adding that I was a “nice girl but an Ossetian, nevertheless”.

The boy was Georgian. We had never previously thought of each other in terms of our ethnic origin. Being a bit of a gourmet, I had only ever characterised my friends according to their national cuisines. In fact, there was a sort of unspoken collective taboo in Ossetian society on any discussion of ethnicity. Maybe it was something to do with the trauma of historical narratives that the Nazis had spared the Ossetians as ‘representatives of the true Aryan race’, or the fact that our society was sufficiently mature and stable not to brandish its past.

I have to admit, I can still remember my indignation, anger and pain at that public declaration of my unsuitability. The boy was not even my type, and I found his mother’s words downright unfair. I wanted to deliver a stinging riposte in return, but for some reason, I could not bring myself to humiliate those who had insulted me, my family and my nation. I realised that if I was to, my relations with my Georgian - and other non-Ossetian friends - would never be the same again and I would isolate myself from them. On reflection, I realised that secretly held, or even open expressions of belonging to an exclusive ethnic, class or other identity group is a time bomb waiting to go off - one which went off many years later in front of my eyes during the collapse of the Soviet Union.

I will not go into the root causes of the downfall of the Soviet Union, but the ease with which it happened had much to do with people’s fears. The fear of change at the time of perestroika had provoked a retreat from the present into the past, each into their history. That, in turn, had led to an explosion of racism whose potential had been accumulating over the decades during which Moscow ignored multi-national identities and tried to impose instead a common ‘Soviet’ identity, rooted in the dominant Russian culture.

It all started so simply and did not appear serious, a bit ridiculous even. All sorts of political and public figures emerged, their slogans founded on the basic assumption of ‘we are superior to them’, which was then automatically interpreted by the few nationalistically minded sectors of society as ‘us against them’. Yet people overall did not pay that much attention. They were used to stability and complacent that it would not be undermined by the destructive blather of the new right.

I am far from wanting to draw parallels with the UK, but listening to the British TV, I had the surreal sense that the then leaders of the former Soviet nationalist movements had been listening in back then - so similar were their phrases, such as ‘finally regaining our independence and living the way we want’, ‘getting rid of those who we have to maintain’, ‘managing our own economic resources and natural wealth, and ‘building our own relations with who we want’.

Just like some Brexiteers, their USSR predecessors had also talked about things being difficult economically to begin with, but that it would stabilise later on and everyone would enjoy a bright and happy future, liberated from each other.

However, while in the UK, one also hears strong voices of reason, calls to and actions for tolerance, this was absent from the public discourse in the final days of the USSR. There, the lack of freedom of speech and thus the culture of holding what should be political and public debates within only narrow circles of friends and relatives, played its fateful part.

All of us in Georgia loved to moan about the Soviet Union in the same way they love to attack the European Union over here. We were annoyed by the high degree of bureaucracy, and hated Moscow’s attempt to govern all of us in a centralised fashion, to develop a single set of standards for us all, despite our differences. Yet no one among my close circle ever wanted to build a political or public career. We invested in our own individual growth and education with the result that the country lacked a healthy critical mass of people, capable of bringing about positive change, opposing the radicalisation of public discourse and forestalling many catastrophic consequences.

Centrifugal tendencies emerged first in the Soviet republics with the strongest economies. Georgia, possibly the richest, was a case in point and successfully extricated itself from the USSR. Yet it also had two autonomous regions, Abkhazia and South Ossetia, which did not want to secede from the USSR and did not want to remain part of Georgia, whose political project had begun with the slogan ‘Georgia for Georgians.’

Very soon, both South Ossetia and Abkhazia officially declared their desire to secede from Georgia and then the conflicts could no longer be contained as they descended into armed violence, the burning down of hundreds of villages and large-scale displacement on people ethnic grounds.

I shall not go into the dire consequences this had for the economy, education system, science, social security, etc. The most tragic and irrevocable were the deaths, ruined lives, lost generations who had been stripped of what we had possessed, nations who lost confidence in each other and who now prefer to live in isolation from each other to economic and other types of cooperation.

Ever since, I have heard time again people contemplate the missed opportunities, how everything could have been so different, how prosperous we could have been by now - that even the break up of the USSR could have been managed differently, preserving its economic, scientific and other potential, had xenophobia not destroyed the best thing the USSR possessed - its human potential.

Another part of my déjà-vu is this. There is a widely held view in post-Soviet countries that the collapse of the USSR had all been part of a plan hatched by the West and the USA in particular. This mind set, where one positions oneself as a victim, justifies passivity and the sense that it is out of our hands, everything has already been decided at the highest level. It reduces our individual agency and that of society as a whole, and conversely, attributes magical powers to those who have done this to us. Strangely enough, we have heard opinions expressed here, too, that both Europe and the UK are acting according to Putin’s plan.

Britain’s civic and government institutions are strong. Many of them reacted in a robust way both to the divisive ‘them and us’ propaganda before the referendum and the outbreak of xenophobic abuse afterwards. In the first week after Brexit, in speaking to complete strangers on three separate occasions, on hearing my accent they felt the need to apologise to me personally for what was going on. At the same time, they blamed the politicians for stirring things up - something you hear from people in all conflict and post-conflict zones.

As long as our societies and our countries are comprised of human beings, no corner of the world is totally immune from the emergence of destructive nationalist tendencies that can undermine everything that has been built over centuries. In every conflict region I have worked in or visited, people say the same: ‘we never thought this could happen to us’.

Irresponsible experiments by political forces or movements who build their agenda by pitting one group against another, scapegoating and xenophobia is playing with fire, even in the healthiest and most stable societies. It is just a matter of time before such fire can get out of control.

There are simple fire prevention rules and regulations, known to everyone. They are based on common human values which propose that one should behave towards others the same way in which you would like them to behave towards you. The only difficulty is that such fire safety rules have to be observed by each and every one of us, on a day-to-day basis.


In the Caucasus, International Alert helps communities to build trust and work together across conflict divides. Read more about this work here.


Déjà vu после Брексит или как на моих глазах появлялся сепаратизм и за ним конфликты

На утро после референдума в Великобритании я почувствовала, что я это уже видела, что через это я проходила давным-давно. И это было, когда разваливался СССР.

Уже третье десятилетие из моды не выходит утверждение о том, как там было ужасно жить, и чем дальше, тем больше эти истории обрастают мифами. Но никогда не бывает все плохо, точно также, как и все хорошо.

Я выросла там, в идиллическом, очень популярном тогда курортном месте у подножья кавказского хребта в огромном родительском доме. Это была тогдашняя Юго-Осетинская автономная область, которая находилась в составе Грузии, а та, в свою очередь, была одной из 15 республик в составе СССР.

Социальное обеспечение было гарантировано каждому. В 14 лет я попала в местную больницу с запущенной ангиной, мне отвели отдельную палату, четыре раза в день приносили горячую еду, два раза в день делали влажную уборку в палате. При этом после уборки грозная на вид старшая медсестра могла зайти, чтобы проконтролировать качество уборки - ватным тампоном проводила в углу пола и рассматривала цвет ваты у окна через свои толстые очки.

Чтобы иметь приблизительное представление о картине общества с точки зрения человеческой безопасности, приведу пример, что дома на ключ не закрывали, а если кто-то и делал это, то ключ наивно клали снаружи под половик. По официальной статистике, последние 25 лет до развала СССР в многонациональной ЮО с населением 97 тыс. и с огромным потоком туристов, не было ни одного убийства.

Образование было на высоком уровне и бесплатное. Мы говорили на осетинском, русском и грузинском языках, но также ловко подхватывали, например, слова из иврита от соседских детей, как и армянские, тюркские и греческие выражения и песни. Сообщество было крепкое, все друг друга знали. Мы, дети, всегда с нетерпением ждали национальные праздники наших соседей и толпами ходили друг к другу в гости. В процентном отношении уровень межнациональных браков был самым высоким в СССР.

Но первый раз в жизни я поняла, что такое ксенофобия, дискриминация по принадлежности к другой нации, когда мне было 16. И это было так. Как у каждой девушки моего возраста, вокруг были парни, оказывающие знаки внимания, но без взаимности с моей стороны. Среди них был милый пухлый парень, который катался на отцовской самой навороченной тогда машине «Волга». И в один день его мама через активный канал мгновенного общественного оповещения, который Марк Цукерберг просто технически «засунул в компьютер» и назвал фейсбуком, объявила, что семья против того, чтобы их единственный сын встречался со мной, при этом постаралась смягчить свои слова, добавив, что я, конечно, «хорошая, но осетинка».

Парень был грузином. Но мы никогда не различали друг друга по этническому происхождению. Я, как гурман по рождению, различала друзей по их национальным кухням. Более того, тогда в осетинском сообществе было некое коллективное табу обсуждать наше этническое происхождение. Возможно, истоки этого лежали в травмирующих советских людей общественных нарративах, что нацисты не трогали мирное осетинское население, считая их арийцами, а может, просто общество было достаточно зрелым и стабильным, чтобы не кичиться своим прошлым.

Должна сказать, что тогда это публичное заявление меня чрезвычайно возмутило. Я до сих пор помню свое раздражение, гнев и боль. Молодой человек совершенно не был в моем вкусе и слышать такое было абсурдом и огромной несправедливостью для меня.  За мгновение у меня уже был готов ответ, думаю, достаточно жгучий для грузин, и я жаждала его озвучить. Но что-то внутри меня не давало мне произнести эти слова, и я мучилась тем, что почему-то не могла унизить тех, кто это сделал по отношению ко мне, к моей семье и нации. Я осознала, что если я это сделаю, то отношения между мной и моими друзьями-грузинами и другими, не осетинами, уже никогда не будут такими, как сейчас, и я изолирую себя саму. Вскоре через осмысление этой нелепости я поняла, что тайные, или умело прикрытые, и, тем более, открыто выраженные представления о своей принадлежности к исключительной этнической, классовой или иной группе есть бомба замедленного действия в обществе. И через многие годы она сработала на моих глазах при развале СССР.

Я не буду анализировать здесь причины этого развала, но легкость, с которой он развалился, кроется в страхах людей. Страх перемен во время перестройки спровоцировал уход от настоящего в прошлое, каждого в свою историю, что вызвало неимоверный всплеск расизма, потенциал которого и так накапливался за долгие годы игнорирования многонациональных идентичностей и навязыванием Москвой единой общности - «советский человек», базировавшейся на доминировании русской культуры.  

Тогда все начиналось предельно просто и в начале выглядело несерьезно и даже нелепо. Как грибы после дождя, появлялись новые политические и общественные деятели различных уровней, строящие свою пропаганду на базовом допущении - «мы - лучше их». Это автоматически интерпретировалось немногочисленными националистически настроенными частями общества как «мы - против них». Однако, общество не придавало этому большого значения, люди привыкли жить в стабильности и сплочённости и были уверены, что баланс никак невозможно нарушить деструктивной болтовней «новых правых».

Я далека от идеи приводить какие-либо серьезные параллели с Британией, но у меня есть сюрреалистическое чувство, что тогдашние лидеры национальных движений в СССР подслушали сегодняшний английский телевизор, произнося точно такие же фразы: - «наконец приобретем свою независимость и будем жить так, как хотим», «избавимся от тех, кого мы содержим», «мы будем сами распоряжаться своими экономическими ресурсами и природными богатствами», «мы сами будем строить свои отношения с теми, с кем хотим».

Более того, подобно британским политическим лидерам, пропагандирующим выход из Европы, их коллеги-предшественники в предразвальном СССР допускали, что сначала будет чуть-чуть не хорошо экономически, но потом все быстро восстановится, и все заживут в светлом, счастливом и свободном друг от друга будущем.

Однако, я должна сказать, что в отличие от британской общественной риторики, где одновременно силен голос разума и где повсюду слышны призывы и действия, направленные на толерантность, в разваливающемся СССР такого слышно не было. Отсутствие публичной свободы слова и культура проведения политических и общественных дебатов исключительно в кругу близких сыграли свою роковую роль.

Мы все в Грузии любили ругать СССР, также как сейчас любят ругать Евросоюз. Например, нас раздражал уровень бюрократии, стремление Москвы держать все в централизованном управлении, выработка одинаковых стандартов для нас всех, таких разных и т.д. Однако, никто в моем окружении не изъявлял желания строить общественную или политическую карьеру. Мы вкладывали все в свой индивидуальный рост и образование, и в стране не сформировалась здоровая критическая масса, которая могла бы работать на позитивные изменения, противостоять радикализму общественного дискурса и предотвратить многие катастрофические последствия.

В СССР центробежные течения начались с самых благополучных и стабильных в экономическом плане республиках. Грузия была одной, если не самой богатой, из них. И она добилась выхода из СССР. Однако в ее составе были две автономии – Абхазия и ЮО, которые не хотели выходить из СССР и не хотели оставаться с Грузией в рамках единой страны, у которой независимость началась с политического проекта «Грузия для грузин». Вскоре и Абхазия, и ЮО официально заявили о своем желании отделиться от Грузии, после чего конфликты стали неподконтрольными – начались вооруженные конфликты, сжигались сотни сел, миграция, связанная с поиском убежища по принципу «возвращение к истокам», приняла массовый характер.  

К каким катастрофам все это привело в плане развала экономики, системы образования, науки, социального обеспечения и т.д., я не буду описывать, но самое трагичное и невосполнимое – это гибель людей, разрушенные судьбы, потерянные поколения, которые не получили того, что было у нас, народы, которые потеряли доверие друг к другу и предпочитают теперь изолированную друг от друга жизнь экономической или иной кооперации.

На протяжении всего периода постсоветского развала я часто слышу, как люди рассуждают об упущенных возможностях, как все могло бы быть по-другому, на какой высокой стадии развития находились бы сейчас, даже распад СССР можно было бы осуществить по-другому, сохраняя в обществах экономический, научный и др. потенциалы, если бы ксенофобия не разрушила самое главное, что было хорошего в СССР – человеческий потенциал.

Еще одна часть моего «дежавю» - в постсоветском пространстве было широко распространено мнение, что развал СССР был планом Запада и Америки. Такой тип мышления, когда ты себя ставишь в роль жертвы, оправдывает модель пассивного поведения, предполагающую, что если все уже решено на таком уровне, мы ничего не можем с этим поделать и потому даже не пытаемся. Это занижает возможности, которые заложены в человеке и в обществе, и, наоборот, наделяет магическими качествами тех, кто проделывает это с нами.  Удивительно, но сейчас здесь слышны мнения о том, что Европа и Британия действуют по плану Путина.

В Британии сильны общественные и государственные институты, и многие их них совершенно правильно реагировали как на пропаганду разделения людей на «своих и чужих» до референдума, так и на всплеск ксенофобии после референдума. В течение первой недели пост Брехит, трое незнакомых людей в общественных местах, услышав мой акцент, посчитали нужным извиниться передо мной за то, что происходит в обществе, добавив, что часто повторяют люди во всех конфликтных и постконфликтных регионах, что это все политики замутили. 

Но пока наши общества и наши страны состоят из человеческих существ, ни одно из них ни в какой части земного шара не застраховано от появления деструктивных националистических тенденций, которые могут разрушить все, что строилось обществами многие десятки и сотни лет. Во всех конфликтных регионах, где мне пришлось работать или побывать, люди говорят одно и тоже – мы не думали, что такое может с нами случиться, никто этого не предполагал.

Безответственные эксперименты политических лидеров, строящих свою политическую повестку на сопоставлении одной группы людей другой, поиске виновного и пропаганде ксенофобий, даже в самых здоровых и стабильных сообществах – игра с огнем. Это может быть только делом времени, когда огонь может выйти из-под контроля.

Рецепты и правила, предотвращения пожара очень просты и известны всем. Они основаны на общечеловеческих ценностях, которые предполагают относиться к ближнему так, как бы вы хотели, чтобы к вам относились.  Но единственная трудность состоит в том, что эти правила противопожарной безопасности соблюдать надо ежедневно и всем.

Читайте о деятельности «International Alert» на Кавказе.